Ноты
Раритет
Церковное пение
Богослужение
Учебное заведение
Труды МРПС
Предстоящ. события
Прошедш. события
Как нас найти
Фотогалерея
Карта сайта
Контакт
Ссылки
На главную


Рассылка 'Новости сайта Московской регентско-певческой семинарии'
Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]

Как-то один год воодушевились бережане сделать к Пасхе из всего храма «Гефсиманский сад». Не знаю, было ли похоже, ведь в Гефсимании-то вроде бы одни оливы были — как они цветут? Неведомо. Но на обыкновенный яблоневый сад, когда он весь в цвету, сделали похоже и взаправду всех порадовали. Чуть ли не всю Четыредесятницу бережане работали, крутя из папиросной бумаги цветочки, слегка кое-где прикрашивая их розовой краской и нацепляя во множестве на натуральные древесные ветви. А внутри этих ветвей скрыли лампочки, обернутые светло-розовой бумагой, так что они, освещая ветку изнутри, сами оставались почти невидимы.

А когда шли с крестным пасхальным ходом, то по местной традиции сжигался роскошный и обильный фейерверк. Летели в небо высоко-высоко обыкновенные ракеты с очень резким, как бы раздирающим звуком, иногда обрушивая на участников хода деревянные, довольно увесистые стабилизаторы. Другие ракеты рассыпались в воздухе, как и сейчас, разноцветными шарами. Третьи на верхней точке взлета выпускали из себя несколько красивых быстро извивающихся змеек. Вертелись там и сям ч...товы колеса, горели разноцветные и бенгальские огни, пылали плошки.

Весь день в Великую Субботу по храму снаружи без всяких лесов лазали подростки Троицкого прихода, вешая матерчато-деревянные разноцветные фонари. Такие большие, что в них вставлялась и долго горела — в каждом — целая стеариновая свеча. И вешали фонари, и сами лепились, и лазали до самого креста — по большим железным крюкам, которые, видимо, нарочно для этой цели были вмуравлены где нужно, особенно по карнизам и вокруг пролетов, — в самые стены. А за час примерно до начала службы, или может быть за полчаса, те же мальчишки лазали во второй раз по крючьям — зажигать каждый фонарь. Говорят, что заречный приход села Бабенки выходил весь любоваться иллюминацией Троицкой церкви, которая издали казалась еще красивей, отражаясь в реке и в заречном очень большом Троицком озере. Помню до сих пор, что огнями фонарей были прорисованы все линии храма, и он весь, как бы нарисованный пунктирными контурами, как живой, дрожал и переливался в воздухе. Когда, бывало, идешь вокруг церкви, то почти нечем дышать от порохового дыма, но нам, глупым мальчишкам, эта баталия чрезвычайно нравилась, и мы были бы чрезвычайно несчастны, если бы иллюминации этой не было. Папа пробовал внушать, что предутренний пасхальный ход изображает Жен Мироносиц, идущих «утру глубоку еще сущей тьме на гроб». И настроение было у них печальное и тревожное. А тут вдруг целая световая вакханалия. Но в те годы убедить кого-либо словами было трудно. Купеческие традиции — вещь тяжкая, особенно если подложена под них подкладка конкурентская: «Знай наших - Троица переплюнула все приходы своей иллюминацией». А пуще того, если тут вмешалась подкладка нравственная — множеством денег, пущенных в ракетах и шутихах буквально на ветер, нравственно загладить все купеческие неправды и скупое затворение сытой утробы от братьев во Христе, алчущих и жаждущих.

Помню, что в одну из пасхальных ночей, когда папа читал на греческом языке на Горнем месте, несколько сбоку его, пасхальное Евангелие, раздался страшный взрыв, и окно около папы от напора воздушной волны разбилось в мелкие кусочки, которые со звоном полетели на каменный пол. Все от страха упали на колени, хотя и не положено. А папа замолчал. Замолчал потому, что, как оказалось позже, просто кончилась его статья, а мы думали, что он убит или тяжело ранен. Впрочем, бывало и это. В Сынтуле, где мы живем, только не при нас, а значительно раньше, был тяжело ранен и оглушен «пушкой» на Пасху один из энтузиастов ее приготовления и применения. Прямо из церковной ограды беднягу повезли в больницу, где он вскоре и помер. Пушка — это большой чугунный ящик, начиненный взрывчатыми веществами, который зарывали в землю и приводили в действие во время Пасхального Евангелия. Устраивают пушку и теперь, но значительно меньших размеров и не так страшно стреляющую. Впрочем и ныне не проходит ни одной Пасхи без следов прежней, везде распространенной иллюминации. Всегда находится какой-нибудь солдатик или матрос, который либо демобилизовался, либо приехал в отпуск к Пасхе, и в отдалении, перебегая с места на место, чтобы не быть пойманным блюстителями порядка, нет-нет да и выстрелит в небо из ракетницы сигнальной ракетой. Так и взлетают в воздух по одному шарику — либо красному, либо зеленому. А старики и старушки идут вокруг батюшки, неся в руках зажженные елочные бенгальские свечи. Несут не только на Пасху, но и при погребении Спасителя. Был тут и дурачок один, который, как рассказывал отец, при всяком ударе пушки подпрыгивал и, в восторге хлопая себя по бокам, восклицал: «Ах, зола!» То есть: «Что за молодцы, наши литейные рабочие!» Тут было что-то и от усердия «благоукрасителей святаго храма сего», и от гордости собственного приходского и сословного превосходства, и еще немалая доля была какой-то изуверской, чисто языческой дикости!

Но вот звон! Хотя может быть тоже кое-что имел в себе небожественное и дикое, но какое же величественное впечатление оставлял он, особенно на Пасху! Я думаю, что сорок сороков Москвы не производили такого впечатления на людей, как наши двенадцать храмов, поставленных в очень небольшом расстоянии друг от друга — в тихом, ровном, на большой реке расположенном городке. Я хочу сказать, что Москва — всегда Москва: городского шума никуда не денешь даже на Пасху. А кроме того — она весьма широка и велика. И я уверен: как ни величественен там бывал звон, но всех церквей одновременно невозможно было услышать, а сливалось местами все в нестройный гул. А у нас все как-то было под рукой, и большинство колоколов были подобраны в правильные аккорды, так что симфония получалась неописуемая. На пасхальной неделе все дни полагалось звонить на колокольне, начиная с конца Литургии (богослужебные звоны конечно само собою) и кончая за полчаса до пасхальной Вечерни (в половине четвертого). Колокольни были открыты для всех, кто пожелает звонить, и наполнены были народом настолько, насколько позволяло это устройство колокольни. У нас в Троице колокольня была (она и теперь есть, только без колоколов) очень широкая, восьмипролетная, подобная по архитектуре соборному куполу с восемью окнами, но здесь, конечно, рам и стекол не было, а в пролетах висели разной величины колокола. Так что на полу колокольни, не считая места, занятого большим и вторым колоколами, оставалось немалое пространство для народа, который и толпился здесь на Пасху, ожидая очереди позвонить. Разумеется, многие звонить не умели, но это никого не смущало и не сердило, так как на Пасху даже беспорядочный звон как-то умилял, а не сердил. Многие, очень многие считали своим долгом позвонить на Пасху на колокольне. Немало людей считало, что звон этот помогает от разных болезней, особенно от головной боли.

Я рассказывал уже, как однажды негодные люди из соборного прихода разбили гвоздем большой колокол Георгиевской церкви. Это оттого, что края колокола при звоне так вибрируют, что теряют свои ясные, сияющие металлом очертания. Гвоздь, сильно прижатый почти в одной точке, останавливает здесь вибрацию. Эта остановка по сужающейся толщине колокольного бока передается моментально вверх, и колокол дает трещину от края до ушков. Я пробовал прикладывать свою маленькую руку к звучащему краю. Колокол нежно, но решительно отбрасывает руку далеко в сторону. Тем более удивительно мне было то, что я сейчас расскажу. Идут с трудом на колокольню две древние, согбенные, бескровные лицом старушки. Немного отдышавшись после восхождения по колокольной лестнице, старушки осеняют себя широким крестом, прикладываются губами, как к иконе, к звучащему краю большого колокола, и — диво дивное! — он их не отбрасывает! А потом подходят под колокол, перехватывают у предыдущих звонарей веревки и делают несколько ударов, которые для них по инерции совсем не трудны. Затем выходят чинно, снова знаменуют себя широким крестным знамением, снова прикладываются к продолжающему звучать колокольному краю и говорят: «Слава Тебе, Господи, сподобил Ты нас и в эту Пасху позвонить. Доживем ли до другой, Бог весть, стары уж мы стали. А в эту Пасху, какая радость, опять позвонили!» И идут прямехонько, долго не мешкая, домой. И так многие.

Звонить на нашей колокольне было чрезвычайно легко и приятно. Большой колокол обычно обслуживался двумя звонарями, но сильный человек мог и один звонить. А мелкие колокола, висящие в пролетах, были в ведении всегда одного человека. От второго колокола (не помню вес, но всячески не меньше двухсот пудов) протягивалась над головою звонаря цепь, а к ноге его спускалась от цепи широкая петля, и звонарь звонил во второй колокол одновременно с маленькими, вставив ногу в петлю и опуская ее, когда нужно, к полу. В правой руке своей звонарь маленьких колоколов держал катушку от четырех самых меньших колокольчиков, висевших справа от него. А по левую сторону от звонаря был на деревянном столбе укреплен железный диск — как бы столешница, и к ней были прикреплены веером цепи висящих в пролетах слева больших колоколов — пять цепей. В распоряжении трезвонщика было таким образом десять колоколов, а всего в звоне участвовали вместе с большим — одиннадцать. Двенадцатый колокол (чуть меньше размером второго колокола) был старше годами, от него была протянута веревка вниз к земле. Когда нужно было, подавали с земли «повестку» к началу или прекращению звона. В самые обыкновенные будни или в постовские простые дни на колокольню не лазали, а звонили снизу за веревку. Колокол этот звонил совсем вразрез с подобранной гармонией упомянутых одиннадцати колоколов, что было очень удобно, так как «повестка» очень хорошо сразу слышалась, как бы громко ни звонили. И в пост — заунывный, отменный от мясоеда звон, умилял душу.

Еще когда устанавливали колокола на колокольне, мастер, приезжавший с этим делом, учил людей звонить. Самым хорошим учеником оказался сын старосты — Володя Старченков. Он где-то жил на стороне, когда мы в двадцатых годах приехали. Но иногда он приезжал и звонил. Родители мои и деды, да и я сам, не могли слушать его без слез. Вторым по мастерству был некто Миша Бобиков, школьный товарищ матушки Ольги Михайловны — добродушный и рыжий юноша, живший прямо около церкви. Признанным всеми третьим номером был я. Уже несколько натренированные фортепианной игрой мои руки никогда не уставали (как впоследствии не уставали заряжать полуавтоматическую пушку на войне, и еще впоследствии вынимать множество просфор в церкви). Звонили мы по полчаса перед службой, заблаговременно начиная. В большие праздники звонили целый час после службы, что напоминало Пасху, с той лишь разницей, что звон был не беспорядочный, а весьма ритмичный, в руках же Володи Старченкова — дивно художественный. Бывало у мамы за праздничным столом уже по куску пирога гости съедят, а мы все еще звоним!

А колокола качаются на толстых сыромятных ремнях. Огромные, вверху колокольни, квадратного сечения, укрепленные толстым железом балки. Ремни намотаны в несколько слоев и застегнуты гигантской пряжкой, острие которой пронизывает все слои кожи. Колокола покачиваются не только нижними краями, но и вверху, так как ремни позволяют им несколько плавать в воздухе. Сияют на боках колоколов рельефные иконы святых, этакие довольно изящные барельефы. Над ними и под ними блестящие же славянские буквы: «Благовествуй, земле, радость велию, хвалите, небеса, Божию славу». В самом деле: в земле и из земных элементов слитый колокол заставляет воздух, всю стихию видимого неба звучать и петь Божию славу. Написано на крупных колоколах и то, на каком заводе, когда именно отлит тот или иной колокол, и сколько в нем весу. А еще была особенность такая. Наша колокольня, невысокая и очень широкая, качки не имела. Не то на колокольнях узких. Там обязательно немного бывает качка. Соборная колокольня была у нас очень высокая и довольно узкая. Она вся была устроена на каркасе из мощных двутавровых стальных балок. Я на ней не бывал, но дед рассказывал, что язык большого колокола приходилось раскачивать ровно полчаса до первого удара. А когда звонили, то страшно бывало стоять наверху от явной и довольно большой качки. Она даже с земли была несколько заметна. Очень приятно, когда в ушах при звоне щекочет и все время журчит что-то, какие-то, наверное, ультразвуки. И наверху очень явственно слышны многие обертоны, сопровождающие основной тон колокола. Каждый колокол — неповторимое нечто по наличию и соединению этих обертонов. Казалось бы, они и не подходят друг к другу, но вместе все создают порой необычайно благородный бархатистый тембр. Ведь колокол звучит всеми своими кругами, которых в нем, сужающемся кверху, неисчислимое множество. Назвонишься, бывало, и идешь домой почти глухой, и уши приятно ноют. Несколько часов — будто вата в ушах. Я думал поначалу: «Не пройдет мне даром мое звонарство, буду вот все переспрашивать: »Ась? Что? Повторите громче, не слышу». Но не тут-то было. До пожилого возраста, почти до старости у меня сохраняется исключительной чуткости слух, так что летом, если нет посторонних шумов, ясно слышу, как на стене мушиные лапки по очереди с особым звуком прилипают к стене и отлипают от нее.

Помню хорошо старосту Троицкой церкви — Николая Михайловича Старченкова. Удивляюсь самому себе, как все непросто и даже мучительно я все воспринимал. История этого самого старосты была как-то мучительна, и я с любовным сопереживанием воспринимал его трагедию. А трагедия эта заключалась в медленной агонии ветхого человека и в столь же мучительно-медленном, скачкообразном и многоболезненном рождении нового Христова человека, что, впрочем, немного различаясь в степенном и временном смысле, разыгрывается в душах каждого из нас, если только он не безнадежно инертен. Медленности и мучительности перехода к главенству нового человека способствовала Новая Экономическая Политика Правительства, короче говоря — НЭП. Это была красочная страница исторической книги нашего Государства, не теряющая своей красочности и впечатляемости даже в таком маленьком городке, как Касимов. Как они оживились! Как развернулась их и наследственная, и благоприобретенная купеческая ловкость и изворотливость! Они изменили материальный облик жизни очень быстро, буквально на глазах. У работников государственной торговли тогдашнего времени как многого не хватало перед купецкими «аристократами»! Им бы надо быть торговыми гениями, но задатков, с которыми те родились, у этих не было и помину. Им бы надо быть самопожертвенными и торговать в пользу Государства, будто польза его — это большая, прямая и непосредственная польза их самих, — на такое у них, госторгработников, не хватало еще душевного благородства. Его и у исконных торгашей не хватало, но жажда стяжательства двигала их могущественно — не доедать, не досыпать, мерзнуть, уставать, мокнуть под дождем и прочее, покуда они не съездят куда нужно, не перекупят, не достанут, не приволокут хоть на собственном горбу — покупателю товар прекрасного качества, именно тот, на который у всех хороший спрос. Папа рассказывал, что в торговых рядах в старое время торговал один человек-купец разными нужными в хозяйстве вещами. Так у него никогда не было ответа покупателю, такого частого в устах совторгработников: «Того, что вы спрашиваете, у нас нет». Один единственный ответ, если чего-нибудь нет: «На днях будет!» И сразу же — в записную книжечку. Посылает немедленно человека, или даже несколько человек: «Достать во что бы то ни стало то и то, что спрашивают у нас покупатели, а у нас — какой позор! — этого не имеется». И достают. Дней через семь иди смело в ряды и купишь то, чего тогда не было, но ныне постарались для тебя достать. А так же разница великая между купцом настоящим и продавцом государственной лавки того времени. Купца — дело всей жизни, дело чести — снабдить людей требуемым товаром, и когда купец торгует бойко, и все, что нужно, у него есть, торговля для него не труд, не тяжкая повинность, а наслаждение. Он будто не в лавке торгует, а, уподобясь знаменитому скрипачу, утопает в море наслаждения, не замечает времени, не ожидает с тоской часа закрытия своей лавки. Если бы можно было, он торговал бы вечно и беспрерывно. Не то — состоящий на жаловании госпродавец. Ему совершенно наплевать на то, что того нет, и этого не хватает, и чего-то третьего никогда не бывает. Развались весь магазин, или стой он весь день пустым — ему наплевать. Потому и бывает, что продавец медлит выслушать покупателя — углубившись в интересный роман или в не менее интересную беседу с знакомым, который стоит у прилавка совсем зря — ничего не покупает, а лишь без конца болтает с работником прилавка. Этот тебя может и «облаять», и не обратить на тебя внимания, и даже не продать тебе ничего в наказание за твою критику или излишнюю по его мнению разборчивость. Он отбывает смену и нередко ждет ее конца с нетерпением, потому что работа ему совсем не так вожделенна, как купцу настоящему. Пробовали заинтересовать продавца, платя ему сдельно известный процент от суммы торговой выручки, все равно почему-то любви к торговле у него, наемного продавца, не получается. Это про старого продавца. Но и ныне можно встретить нечто подобное.

Не хочу петь панегирик старым купцам — и сам насмотрелся и наслушался, и лира Островского говорит убедительно, и многие знаменитые полотна красочно демонстрируют купеческую кривду, купеческое отдаление от пути Христова, купеческую мироедскую жестокость. Но только хочу сказать, что истинные торговые таланты нэпманов, сидящие у них в крови и плоти и развиваемые в них чуть ли не с раннего младенчества, помогли во время оно и Советской Власти. Многие из наиталантливейших купцов впоследствии не разорились и не погибли и служат теперь где-нибудь ловко завхозами или агентами по снабжению.

Замечательно, что как бы ни был сам по себе добр и добродетелен купец, как бы ни был по-своему добросовестен и полезен обществу, все равно никуда не денешь обязательного для него культа скверной лжебогини Коммерции, для которой он все готов сделать, ибо законы ея для него — святая святых! Если про краснобая есть справедливое слово, что «ради красного словца не пожалеет родного отца», то к купцу, в отношении его Коммерции, это еще более справедливо. Он не зверь, не кровопийца, не злой и полезный, если не страдает Коммерция. Если же страдает, то все остальное кажется ему пустяком.

Так купец наш, он же ктитор, в годы НЭПа творил великие дела. Купец купца нередко спрашивал в те годы: «Нет ли у тебя, друг, взаймы две тысячи до вечера. У меня сейчас ни копейки нет, но ссуди меня до вечера, и я тебе верну твои две тысячи еще до захода солнца». А как вернет? Очень просто. Сделает какой-то торговый оборот, и вечером у него будет не две, а может быть шесть тысяч. Такое могущество опьяняло и надмевало. И если купецкая душа бомбардируется постоянно проповедями вдохновенного и талантливого проповедника, если она от природы еще довольно добрая и не погибла еще до полного бесчувствия, то получается мучительная ломка, нередко отражающаяся на лице. Папа уверял, что Николай Михайлович очень большие показывает духовные успехи, и с радостью говорил о его очень духовном устроении, открывшемся пред ним вполне во время его предсмертного напутствия. Но я знаю, чувствую, чего это стоило — как самому этому кондовому купцу, так и его духовному руководителю ко Христу. Лицо этого купца запечатлелось очень прочно в моем духовном взоре. Кряжистый, по-своему красивый старик, если можно так выразиться — купец-аскет, купец-философ, купец — обладатель железной воли, великой строгости. Красивая умная голова с седеющими на ней кудряшками, стриженными в скобку. Поддевка или долгополый сюртук, всегда сапоги на ногах, на голове — либо картуз, либо высокая украинская шапка. Борода лопатой. Лицо волевое, умное и грустное. Глаза голубые, странно выражающие — и строгость, и какую-то нежность, углубленную думу, и страдание внутренней борьбы. Каково, надо полагать, было папе управляться с этакими «бронтозаврами» и уловлять их для Царствия Божия!..


Всегда любящий Вас с той поры, как увидел, —

протоиерей Анатолий Правдолюбов.



Личный архив протоиерея Геннадия Нефедова


Публикация К.А.Нефедовой (составление комментариев),
И.Г.Нефедова (подготовка текста, подбор фотоиллюстраций)



Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]