Ноты
Раритет
Церковное пение
Богослужение
Учебное заведение
Труды МРПС
Предстоящ. события
Прошедш. события
Как нас найти
Фотогалерея
Карта сайта
Контакт
Ссылки
На главную


Рассылка 'Новости сайта Московской регентско-певческой семинарии'
Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9] 

Но вернусь к моим детским годам «без отца-без матери». По милости Божией и эти годы не были без пользы религиозного опыта.

Родители отбыли летом. А зимой, точнее около Введения во храм Пресвятой Богородицы, я заболел жесточайшим крупом, без спросу наевшись принесенной дедом с кладбища мороженой рябины. Тут оба деда около меня хлопотали, и молились, и припарки делали. Анатолий Правдолюбов Я совершенно задыхался, и врачи принесли разные блестящие инструменты — наутро делать трахеотомию и вставлять трубку где-то ниже гортани. А может быть они и безнадежным уж меня считали, тогда медицина была много беспомощней, нежели теперь. Тем временем из Собора принесли чудотворную икону святаго великомученика Пантелеимона с мощами, присланную во время оно со старого Афона в благословение нашему граду. Мне кажется, что я помню этот молебен, и то, как меня прикладывали к иконе, украшенной сребропозлащенной ризой с разноцветными дорогими каменьями. А может быть мне кажется, что помню. Но к утру наступило облегчение. Повалились из гортани множество серых дифтерийных пленок, и пришедшие немного позже врачи забрали свой инструмент, ставший здесь ненужным, не скрывая, впрочем, некоторого удивления таким резким поворотом страшной болезни.

Вынужден опять обратиться к более позднему времени, когда я мучился приступами острого аппендицита, и особо сильный приступ ощутил под одну из постовских родительских суббот на всенощном бдении.

Я был облачен в черный бархатный стихарь (а может быть в темно-фиолетовый), и так скрутила меня боль, что я оставил свое место и пошел к застекленной арке, где между двумя алтарями зимними стояли святыни летней части храма, в том числе и икона великомученика Пантелеимона. Я тепло помолился ему и, прямо в стихаре, несколько лишь отворотив его, помазал маслом от лампады угодника Божия свой правый пах. Только масло прикоснулось к телу, как огромная, дотоле едва переносимая боль мгновенно исчезла. Не могу описать радости такого внезапного исчезновения болезни. Я пал на колени перед чудотворным образом и со слезами радости благодарил. Но враг и человекоубийца, никогда не дремлющий, вложил мне вроде бы и естественную мысль: «Полно, так уж прямо это и исцеление, словно я его достоин, это просто, видимо, совпадение. Проходила же раньше боль, вот и тут без всякого исцеления прошла естественно, сама собой!» Только я это подумал, как аппендикс снова прорезала боль, какая-то новая, еще более жгучая. Тогда уж я пал снова с покаянием великим: «Прости меня, святый Великомученик, что я допустил к себе это дьявольское помышление. Верю, несомненно верю, что это ты меня исцелил силою, данною тебе Богом». И боль моментально исчезла, и с тех пор прошло множество лет, а аппендицит, много тогда меня мучивший, исчез совсем, будто его и не было никогда.

Попутно скажу и о папиной глухоте, и как ее исцелил угодник Божий святитель Феодосий. Когда папе было шесть лет, он очень заболел ушами, даже самая жизнь его тогда была в опасности смертельной. Но врачи потрудились и от смерти его спасли. Только они уверяли старших, что постигшая мальчика полная глухота — неисцелима. Мальчик не может слышать во всю свою жизнь. А в это время как раз готовилось открытие мощей святителя Феодосия. Дедушка отец Анатолий поехал сам в Чернигов. Ему, как имеющему священнический сан, позволено было участвовать в переоблачении нетленных мощей угодника Божия в новые одежды. Мы, священники, рассказывал дед, не могли удержаться от слез, когда совсем обнажили святителя, и стало видно его нетление. Его прекрасная с проседью борода, какую видно на его иконе, совершенно сохранилась, только была каждым волоском у корня отделена от подбородка. И как бы в знак того, что здесь Бог явил чудо над телом, подобным нашему и могшему истлеть, у Святителя сотлела пятка на одной ноге, все же остальное тело было таково, будто вот он только что недавно умер. Облачили его в белье и в верхние одежды и во все архиерейское облачение. На службе в гробнице его поставили почти вертикально на горнем месте. Служба поначалу была заупокойная, пели те самые заупокойные песнопения, кои поются над каждым из почивших, и на ектениях диаконы читали: «Еще молимся о упокоении раба Божия приснопоминаемого Архиепископа Феодосия...» и прочее. В последний раз провозгласили над ним все то, что до поры его прославления служило всем единственным способом молитвенного общения людей с ним. Но после Шестопсалмия, когда настало время петь «Хвалите Имя Господне...», Архиереи и духовенство подняли раку с мощами святителя, вынесли ее на середину через Царские врата, зажгли свечи и запели: «Величаем тя, святителю отче Феодосие...» Это было очень трогательно.

Святитель же Божий, начавший за много лет до прославления чудодейственно исцелять болезни притекавших к нему (почему, собственно, и последовало прославление и открытие мощей его), так и после доселе не престает силою Божией исцелять больных. Вязаная из шелка кружевная салфеточка, лежавшая на мощах Святителя Божия Феодосия, которыми оделили всех священников, присутствовавших при торжестве, привезена была дедушкой домой вместе с маслом от раки святителя, возложена была им с верою на голову моего оглохшего отца, больного шестилетнего мальчика. Масло дед лил ему в больные ушки, и он совершенно исцелился и всю жизнь потом (целых 54 года, умер шестидесяти лет) прекрасно слышал.

Салфеточка та и добытая нами в 1957 году при моем с дочкой Леной24 и племянницей Лизой25 посещении Чернигова шелковая мешочек-рукавичка с нетленной руки святого многократно подавали то тому, то другому члену нашего семейства быструю разительную помощь, совершенно уничтожая ту или иную тяжелую болезнь. Даже и теперь: заболеет какой сын или какая дочь, сразу же получает рукавичку на голову. К стыду нашему, не то, чтобы уж мы очень усердно молились и как-то усилиями душ великими вынудили исцеление. Усердия нашего в этих случаях явно мало. Но святитель Божий снисходит, не лишает любви своей, помогает явно сам, чрез свои пелены и рукавички. Вот болел Миша сын26. Почти без сознания, страшная головная боль, температура сорок градусов с лишним. Но только положена рукавичка, температура начинает медленно снижаться: 40, часа через два 39, там 38 с чем-нибудь, и в течение суток наступает нормальная температура и полное выздоровление.

Как сказал некогда Архангел Рафаил и повторил жизнеописатель преподобной Марии Египетской святитель Софроний: «Тайну цареву прилично хранить, о делах же Божиих объявлять похвально, и да не буду я рабом неключимым, осужденным навеки, умолчав о сих столь дивных делах Божиих, творимых через угодников Его по милосердию к страждущим людям».

Мы слышали много рассказов о содержании мощей святителя Феодосия в очень не почетном, обнаженном виде, в простом ящике в одном из московских музеев, но думали, мало ли что, может быть кто и привирает по неразумию ради вящщей славы Божией. Но в войну, когда я был по тяжелому ранению отпущен домой со снятием с учета, застал я рядом с собой поместившуюся у нас чету эвакуированных художников-старичков того самого музея, о котором мы и раньше слышали. Старички все подтвердили и сказали, что и им самим, как сотрудникам, приходилось иногда переносить с места на место ящик с обнаженными мощами святителя Феодосия.

Сначала сделали выставку такую: поместили на видном месте труп крысы, совершенно высохшие останки найденного на чердаке как бы провяленного на сквозняке некоего фальшивомонетчика, всем известного негодного человека, и рядом — ящик с мощами святителя Феодосия. Четкие надписи говорили о том, что: «Законы природы действуют, не справляясь с нравственными качествами или умственными способностями того организма, который они хотят по не совсем еще изученным причинам сохранить нетленными. Вот пред вами крыса, почему-то нетленная. Всякий здравомыслящий человек не будет уверять, что она святая. Тем менее можно это говорить про второй здесь видимый экспонат — тело всем известного негодяя такого-то. Третий экспонат — прославленный церковью Феодосий. Но вы уже видите теперь, что нетление совершенно несправедливо церковники считают непременным атрибутом святости...» Что-то в этом роде, довольно четкое по очертанию и будто бы убедительное по логике. Но... через энное количество времени крыса стала издавать зловоние. Ее, разумеется, за хвост — и вон. Потом протух фальшивомонетчик, пришлось расстаться и с ним, и с поясняющими плакатами. Тут уж просто стали носить с места на место ящик с мощами без всякого разъяснения. Были случаи, свидетельствуют старички, что кто-нибудь из посетителей музея, поглядевши туда-сюда, быстренько поцелует мощи и пойдет дальше, будто он и не он. Да, была еще комиссия естествоиспытателей. Подобно детям, они поинтересовались посмотреть внутрь. Сделали ижицеобразный разрез на животе, отогнули лоскут кожи, увидели кишечник с сальником, пришли в ужас и недоумение, закрыли все и ушли.

Потом по чьему-то распоряжению отдали мощи в Черниговский собор, где стоял и посох его у раки, немного утопленный нижним концом в каменный пол подножия раки, где был и антиминс, подписанный во время оно святителем Черниговским Феодосием. Я, грешник, несколько испытующе приложился к руке, на которую была надета шелковая рукавичка, да простит мне святитель Феодосий такую любознательность. Но могу свидетельствовать, что, во-первых, рука совершенно нормально облечена в плоть и кожу и даже довольно мягка, а во-вторых, я ясно ощутил губами те эластичные перепонки, которые у всех человеков имеются между пальцами.

Судьба мощей неизвестна. После очень обрушивались два батюшки и на почившего Патриарха, и на черниговского Архиерея за то, что будто бы совершено «кощунственное захоронение мощей святителя Феодосия в землю». Я как-то этому не верю. А если и так, то не наше дело судить Патриарха и Архиерея. Это во-первых. А во-вторых: в истории Церкви не раз бывали случаи опускания открытых уже мощей под спуд — равноапостольной Ольги, святителя Василия Рязанского и многих других. Верю, что это делалось не без попущения Божия и по каким-то важным обстоятельствам, всегда по откровению свыше.

Мы знаем, что иные и открывать себя не допускали. Преподобный Антоний Киево-Печерский всегда оставался погребенным в землю. На его надгробии я еще младенцем исцелен от жесточайшего колита, когда я был совсем почти мертвым, и кожа висела на мне, будто на носороге, вернее, висела на моих младенческих костях. Этот угодник Божий по объяснению монаха, водившего нас по киевским пещерам, устрашил «москалей», хотевших вырыть его, пламенем, вышедшим из глубины его могилы. «Москали» оставили свое дерзкое намерение и убежали, побросав на месте железные лопаты, черенки на которых сгорели от подземного огня дотла. Известно о святителе Павле Тобольском, который был нетленным: всё, даже икона и служба были готовы к его прославлению. Но он явился в обстановке сильной грозы (если не изменяет память — не во сне, а наяву) правящему тогда Архиерею, которому была поручена сия подготовка, и сказал ему трижды одно и то же очень гневно: «Чи даси мени почиваты, чи ни? А колы не даси ты мени почиваты, не дам и я тоби николы почиваты». И мысль о прославлении святителя Павла Тобольского была совсем оставлена...

Когда я в период 1917-1920 годов (всего четыре года) жил у бабушки и дедушки, к ним ходил один соборный батюшка отец Матфей Рябцев27. Я хорошо его помню. Он был редкой доброты и потом сделался как бы священномучеником. Его расстреляли в первые годы революции и, как потом выясняется, просто так, под горячую руку, или для острастки остальных. Было очень определенное предание о том, что он стал без конца являться своему убийце, большому тогда в нашем городе деятелю, а тот пришел в раскаяние и подолгу вопиял: «Отец Матфей, прости меня». Сравнительно недавно мне привелось встретить в одном селении близких родственников совершителя казни, и давно ходившие слухи нашли вдруг основательное подтверждение. Его вопль: «Отец Матфей, прости меня» был, видимо, услышан. Потому что деятель оный заболел, как тот монах, совратившийся в иудейскую веру, и у него стали во множестве распложаться подкожные черви, и стала невыносимая по боли и зловонию болезнь. Никто не мог из больных с ним рядом находиться, и он содержался в особом отделении больницы. Туда по его распоряжению был к нему тайно проведен один из батюшек, который примирил его и с отцом Матфеем, и со Христом, исповедывал и причастил Святых Христовых Таин. Но это оставалось в глубоком секрете, так что и до сих пор одна из улиц Касимова носит его имя.

Другая улица посвящена имени родной сестры той старушки, моей учительницы музыки, про которую я писал выше. Она на первых порах творила целые подвиги революции, но тяга к оставленной ей Христовой вере понудила ее отстать от слишком активной деятельности, которая несовместима тогда была, да и теперь еще несовместима с исповеданием Христовой веры. И вот, как рассказывают, она притворила болезнь и смерть. Очевидно кто-то из боевых ее товарищей сочувствовал ее такому своеобразному уходу... и помогал ей. И вместо нее похоронили бревнышко деревянное, в закрытом гробе: якобы характер болезни или чрезмерность разложения не позволяют хоронить открыто. Гроб красный, музыка, «Вы жертвою пали...» и прочее. А раба Божия под чужим именем, подобно Феодору Кузьмичу, пошла спасаться о Господе в неведомые места... Тут нередко бывает по реченному у нас одним схимником: «Праведники умолят». Означенная женщина была внучкою священника, настоятеля ныне действующей Никольской церкви. Вот, видимо, дедушка и умолил. Сей батюшка был очень благочестивым и замечателен как летописец жития нашего местного чтимого, но не прославленного еще Церковию праведника Петра-отшельника. Петр долго был в солдатах, всегда был девственником и молитвенником, восемь лет подвизался в Саровской пустыни, сподобился какое-то время быть келейником преподобного Серафима, а потом после солдатской службы поселился в Касимове и жил тут долго-долго, умер он в 135-летнем возрасте. Но об этом не леть есть ныне глаголати подробно. Упомянутый мною схимник говорил, что Касимов-город — есть место святое по тем праведникам, которые в нем в старое время спасались.

На месте единственной ныне действующей церкви в городе, в которой идет служба, когда-то был мужской монастырь. Я еще застал монастырь женский, насчитывавший около 200 человек сестер (монахинь и послушниц). Это был монастырь внешне вполне благополучный и благолепный: прекрасный хор, игумения стоит на своем месте с посохом, монахини попарно, шурша тюлем черным и черным же шелковым газом, падают рыбкой, и все, что надо по Уставу, совершают. Но одна из них, раба Божия, говорила: «Ах, Анатолий Сергеевич! Вот нас около двух сотен, а истинных монахинь, какие должны быть, можно насчитать едва человек шесть!» И некто, считавшийся прозорливым, к чему были основания, сказал так: Покровская церковь с.Маккавеево (п.Сынтул) «Хорош монастырь?! Хорош. Красив. Но от него не останется камня на камне: все будет разрушено. Впрочем, со временем в Касимове будет монастырь, только уже не женский, а мужской». Первая половина пророчества сбылась, надо полагать, сбудется и другая.

У нас здесь, в Сынтуле, где я служу четырнадцать лет, тоже был мужской монастырь, а может быть когда и женский, они как-то по приказу властей не раз преобразовывались из одного в другой. Только я после одного какого-то особенно тяжелого и унылого дня был подкреплен сновидением. Будто на месте теперешней церкви стоит совсем иная — тоже деревянная, но с крытым ходом вокруг. И даже перед церковию место какое-то, застеленное все досками, как это я видел в Киеве на переходе из ближних пещер в дальние. И вот под этим можно сказать полом — вдруг слышу, раздается пение большого-пребольшого мужского хора. И поют чрезвычайно кудреватым, древним-древним напевом с многими повторениями одного и того же слова: «Взбранной, взбранной Воеводе, взбранной Воеводе, взбранной Воеводе, Воеводе победительная...» Это подобно киевско-лаврскому напеву, где одно слово многократно повторяется, но все более кудревато, как ручей журчит и переливается в разные стороны. Довольно долго так, повторяя, пели, как я думал, монахи, и потом все оборвалось после того, как они пропели: «Яко избавльшеся, избавльшеся, избавльшеся от злых...» Необыкновенно отрадно было мне после этого сна. А что они под землей пели, это значит, что они все — умершие — может быть, триста или четыреста лет назад подвизавшиеся здесь. «Но не горюй, собрат, не унывай, Взбранная Воевода избавит от злых».

Дорогой Геннадий! Меня смущает мысль, что все это, что я пишу Вам, совершенно для Вас не нужно. Но двинулось мое сердце поделиться с Вами пришедшею на нашу долю частицей церковного опыта, и я, несмотря на глазную болезнь, с энтузиазмом продолжаю. Я верю, что это будет кому-то нужно, если не Вам, то кому-то еще. И мне захотелось держаться все-таки сколько-нибудь в рамках хронологии, может быть, поэтому Вам покажется это не очень интересным. Я сам был тогда очень еще неопытным, чтобы собрать много и собранное хорошо осмыслить, но мне жаль собранного тогда, ибо я им жил, и многое не только из событий, но даже из песен и шуток служило мне всю жизнь путеводною звездою, спасая от многих бед и даже падений.

Из песен и шуток отца. В молодости я сердился на него (недолго, но умел сердиться). Мне казалось иногда преждевременным постарением то, что он рассказывал мне в пятый, десятый, двенадцатый раз одно и то же. Наш век нервный, торопливый, мнящий себя бесконечно более деловым, чем веки, в которые жили наши отцы, деды и прадеды. В старое время аксиомой было то, что: «Повторенье — мать ученья». И люди, даже получившие высшее, весьма солидное образование, любили как бы толочься на одном месте. А может быть и не любили, но толклись для нас, желторотых юнцов, чтобы через эти повторения, через наше серчанье на них, через неприятные наши ощущения от них, все же как-то вдолбить нам то, что нужно. И вот отец заводит давно известное мне повествование, даже иной раз в совершенно установившихся выражениях, видит мою досаду и нетерпение, как бы даже внутренне забавляется ими, и все-таки продолжает. И, уже все досказавши, добавляет в конце не то в шутку, не то всерьез: «Я уже кажется рассказывал тебе об этом десятки раз». А я про себя думаю, бывало, отрочески грубо: «Ну и не рассказывал бы, раз помнишь, что это уже в десятый раз!» Но рассказывать было нужно. Отец любил повторять латинские стихи, которые я позабыл, очень благозвучные. По-русски это изречение означает: «Капля долбит камень — не силой, но частым паденьем». Так и долбили...

В сегодняшней газете («Комсомольской Правде») замечательно написано: «Говорят, чем лучше почта, тем хуже письма». Когда на перекладных, на тройках, почтовым дилижансом доставлялись письма — как их писали! Неторопливо, не таясь подробностей. Откровенно, не стыдясь чувств.

Или о чтении я как-то читал. В век минувший читали так, как читает маленький ребенок книгу природы, раскрывающуюся перед ним, когда он, маленький, идет среди травы, нередко превышающей его ростом. Идет неторопливо, вдумчиво, не упуская из внимания ни одного цветка или метелки, ни одной козявки или букашки. И он не только радуется — он изучает все, обогащается опытом, учится добрым чувствам, спокойной жизнерадостности. А нынешний человек, читающий книгу, подобен пассажиру, едущему мимо той же травы в вагоне сверхэкспресса. Та же трава представляется ему непрерывно несущейся навстречу, серой, безликой полосой. Зато — экономия времени, не слыханная никогда. Богатство информации сказочное, даже гибельное, как начинают понимать. Сведений так много, что ум и сердце их не могут охватить: они сливаются, как бы превращаются в ничто, ибо совершенно бесплодны чрез это беспорядочное обилие, через спешку накопления все нового и нового. Наступает еще страшная дезориентация, когда человек теряется, не знает чему верить, что — несомненная истина, а что — развенчанный мираж, что еще живет, а что безнадежно устарело.

А еще добродушные, веселые, незатейливые историйки, рассказываемые, бывало, нашими отцами и дедами, если не назидали, то забавляли, давали ту здоровую разрядку нервным клеткам, в которой они очень нуждаются. Эти историйки нередко тоже повторялись, но, как народные сказки, всякий раз были милы и производили все одинаковое благотворное действие.

Наученный моими родителями и прародителями, я всю жизнь был страшным врагом ханжества, елейности, фарисейского притворения святости, строгости, величавости. Сейчас немало можно встретить (особенно из простого народа) людей с ложным понятием о святости, с преувеличенными требованиями к батюшкам, которые по их понятиям должны бы быть или как бы бесплотными, или притворяться таковыми для приличия. Дедушка мой, отцов родитель, формулировал это так: «Они думают, что мы в эпитрахилях спим!» Конечно, и соблазнять малых сих чрезмерной веселостью или чем-то тем, от чего брат соблазняется, претыкается и погибает, нельзя. Но нужно и приучать к мысли всякого нашего подопечного, что всяк человек — есть человек, что если священник имеет законные семейные радости, вполне ему дозволенные, то он имеет право и потютюшкать свое дитя, и позабавить, и песенку ему спеть, и, может быть, даже сказку рассказать. Я помню, как отец часто нам рассказывал сказку «Про ученого вора». Это великолепная сказка, и, если будет случай и время, я обязательно Вам ее расскажу. Целый ряд блистательных подвигов вора «высшей квалификации», с восторгом встречаемых детворой, которая — странное для ханжей дело — никогда и не подумает хотя бы сколько-нибудь одобрить смертный грех татьбы, или сделаться ворами, а даже наоборот. Есть милая книжка Корнея Чуковского «От двух до пяти». Не со всем можно в ней, может быть, согласиться, но замечательно то правильное наблюдение над детьми, что перевертыши никогда им не вредят, и ни один ребенок, наслаждающийся перевернутым повествованием, как игрой, не поверит никогда, что и на самом деле «ехала деревня мимо мужика, вдруг из-под собаки лают ворота».

Я знал лично и читал писания некоторых выдающихся светских людей, которые говорили, что напрасно заключают люди о их мнимой нерелигиозности по отсутствию или малому содержанию в их сочинениях божественных речей. Многие из них уверяют, что причина вовсе не в отсутствии религиозности, а как раз наоборот — в религиозности очень большой, по которой автор не смеет в книге мирской без нужды упоминать о Боге, ибо есть древняя заповедь: «Не приемли Имене Господа Бога твоего всуе».

Святитель Григорий Богослов осуждает тех людей, которые вверяют простолюдинам и детям все книги Библии, когда им нужно только словесное молоко, ибо они не имеют еще навыка в различении добра и зла, и такую богодухновенную книгу, как «Песнь Песней» могут понять превратно и гибельно для себя, ибо не могут постичь ее таинственный приточный смысл. Он же советует не проповедовать сложно и высоко простолюдинам, а питать их самою простою и удобоваримою духовною пищею. Отсюда и понятна тактика отца, избегавшего преподавать нам Закон Божий отселе и доселе в виде обычных, скучных и обязательных уроков. Он все время учил нас, но незаметно. Придет из кабинета: «Послушайте, как интересно, на что я набрел в книге». И прочтет один, много два абзаца. Прочтет и уйдет. А когда пришло мне время идти в священники, то я с удивлением и радостью услышал из его уст: «Анатолий мой за курс Семинарии все знает». А позднее, когда я сказал в кафедральном соборе Рязани на архиерейской службе с участием отца вполне удачную и интересную проповедь, один из маститых батюшек спросил архиерея: «Этот молоденький батюшка необыкновенно хорошо сказал. Из какой он Академии?» А Владыка, перстом указуя на моего отца, сказал: «Вот его Академия».

Так вот еще о елейности и каком-то ханжеском налете. Это очень опасная болезнь, посещающая молодых батюшек и бытующая среди мирян, особенно низкого интеллекта.

Дочь одного моего сослуживца, девочка одиннадцати лет, оставалась дома, когда родители ее уехали к своим в гости. С нею домовничала ее крестная, родная сестра отца. Когда я проходил мимо, обе эти особы зазвали меня посидеть у них во дворике около дома и угощали грушами. Все бы хорошо, но женщина, несколько экзальтированно настроенная, завладела разговором. Таковые, заметьте, всегда завладевают разговором, и, не слушаясь апостола Павла, поучают — не только мужей, но и пресвитеров церковных, а случится и Архиереев. У них на все, как у сектантов, всегда готовы цитаты из Писания, Прологов, Патериков. Ни мне, ни девочке сия особа не давала вставить ни слова. Но я, нетерпимый ко всякого рода ханжеству и елейности, пытался все-таки сквозь шквал цитат поговорить и с девочкой. Крестная вылила на меня целую цистерну «божественного», а с крестницей мы смогли только, постоянно прерываемые, решить один вопрос, весьма для этой девочки важный, ибо я мог и должен был ее наставить. Та же крестная девочки жаловалась на нее родителям: «Леночка в одиннадцать лет романы читает!» А Леночка уточнила: «Эти романы мне дал отец Анатолий почитать». Вообразите возмущение благоговейной крестной! А романы те — Жюля Верна, прекрасного детского научно-фантастического писателя, благородного верующего человека! Впрочем, что я? Вы же сами прекрасно знаете, вреден ли для девочки-подростка Жюль Верн.

Так вот, где-то сказано, не у одного только, а у нескольких духовных авторов, кажется, у святителя Феофана Затворника или Амвросия Оптинского: «Не будьте чрезмерно благочестивыми, не угрюмничайте, будьте простодушны и естественны. Где просто, там Ангелов со сто!»


Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]