Ноты
Раритет
Церковное пение
Богослужение
Учебное заведение
Труды МРПС
Предстоящ. события
Прошедш. события
Как нас найти
Фотогалерея
Карта сайта
Контакт
Ссылки
На главную


Рассылка 'Новости сайта Московской регентско-певческой семинарии'
Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9] 

Дорогой Геннадий! Церковь — есть столп и утверждение истины Христовой. Врата адова не одолеют ея никогда, поручитель тому — Сам Христос. Церковь есть невеста Христова единая и на Небе, и на Земле. Там — торжествующая и уже начавшая бессмертие блаженное, упорядочившаяся хоть и не окончательно, но достаточно прекрасно — сторона церкви. Другая сторона так и называется воинствующей — в ней нет и не может быть уюта. Как сказал мне один Архиерей Божий: «Не жди покоя. У тебя его здесь на земле нет и никогда не будет». Она воинствует не только с безбожниками и еретиками, она воинствует и с дьячками строптивыми, и со старостами, чуждыми духу церковному, она воюет с набожными женщинами, от которых так много бывает преткновения благовествованию Христову.

Это похоже на анекдот, что я сейчас расскажу. Когда я мальчиком псаломщичествовал, у нас часто на клиросе левом певала со мной одна интеллигентная дама, учительница на пенсии, очень благочестивая, усердная к церкви и матерински любившая меня старушка. Царство ей Небесное! Она однажды и спрашивает меня: «Скажите пожалуйста, что значит текст: «Да не преткновение кое дамы благовествованию Христову»?» Я объяснил, что апостол того-то и того-то не хочет делать, чтобы чрез то не дать преткновения или ущерба, препятствия Христовой проповеди. А впрочем, говорю, если кто малограмотный и подумал бы, что дамы являются преткновением благовествованию Христову, то немного погрешил бы против истины. Старушка понимающе улыбнулась. И она, и я немало знали дам, являющихся истинным бичем церковным, преткновением многим и многим в церковном делании. И все же унывать не надо никогда. Дело Божие делается и сделается, только не так гладко и красиво, как нам, чисто по-мирски, этого бы хотелось. В этом есть крест всякого ревностного священника, что не может он водворить в храме своем порядок такой, какой хотелось бы. Много от него зависит, но не все. Об иное, как о скалу каменную, может он разбить себе голову, если не вооружится терпением и преданностью воле Божией, попустившей почему-то бессилие настоятеля устроить все по сердцу своему и по велению своей пастырской совести.

Между прочим, как этой чивой старушке, так и другой, подобной по интеллекту, — моей учительнице фортепианой игры18, я старался, будучи еще мальчиком, внушить нечто полезное, что они, к моему удивлению, тихо и даже со слезами выслушали, исполнили и не только не охладели ко мне за резкое мое противоречие их бывшим несколько неправославным взглядам, но и еще больше полюбили.

Их обоих я видел во сне, как потом оказалось — каждую в день ея кончины.

Первая, имевшая обыкновение являться в церковь в праздники в изящном черно-кружевном платье, была увидена мною во сне в таком же платье, но белоснежном. В руках она держала свечу горящую, а ноги были босые. Она стояла в уголку на клиросе, где было ее место во времена моего служения псаломщиком, и очень радостно с улыбкой смотрела на меня. Это было точно в день и час ее смерти.

Другую я увидел в какой-то несколько затененной комнате, в том ее виде, как она обычно давала уроки: в темном платье и в серой пуховой шали на плечах. Я очень обрадовался ей и сказал, что желаю приходить к ней опять иногда повидаться. Она говорит: «Заходи, когда только захочешь». А потом вдруг говорит: «Ах, нет! Я забыла, что я теперь себе не принадлежу и на свидание с тобой должна просить разрешения». Другой раз во сне я видел ее и просил заниматься со мной и играть со мной почаще в четыре руки. Она говорит: «С удовольствием бы, — говорит, — занималась с тобой хоть каждый день, но у тебя теперь много важных дел, у тебя дети, которых надо учить. Смогу лишь с тобой раз в неделю почитать в четыре руки с листа (так я понял), но не больше». Первый сон был как раз в день ее смерти, как я узнал после. Она вполне вняла моему вразумлению, сумела привести к вере своего мужа — отставного офицера, в прошлом довольно вольнодумного, озаботилась о полном его христианском напутствии и погребении. А перед смертию и сама напутствована по православному и погребена церковным погребением.

Во втором сновидении она заплатила мне наставлением за наставление. Действительно, у меня и кровно родные дети, и множество духовных, и заниматься часто фортепианной музыкой не следует.

Впрочем, папа всегда остерегал от излишнего доверия снам, говоря, что верить всякому сну очень опасно. И приводил пример: один монах увидел во сне, что на Страшном Суде христиане все были осуждены на вечные муки, а иудеи пошли в рай. Проснувшись, он бросил православие и монашество, принял иудейское обрезание, а потом умер от гнева Божия, заживо изъеденный, как Ирод, подкожными червями.


Cергий и Лидия Правдолюбовы

Но — в Касимов. Когда я родился и родители из Киева привезли меня, толстенького первенца, и, радостные, показывали меня всем родственникам, родной брат моего прадеда, престарелый батюшка отец Филипп19 сказал про меня: «Плохо ему без отца-без матери». Все рассмеялись и спешили показать дедушке Филиппу и отца, и мать, присутствовавших здесь налицо. Он помолчал-помолчал, как будто уступая очевидности, а потом вдруг горестно вздохнул и говорит снова свое: «Плохо ему без отца-без матери». Смешное беспамятство дедушки Филиппа обернулось пророчеством. Из Киева пришлось бежать, оставив все, что было, от наступавшего в первую войну немца. В Кировской области, куда папу назначили из Киева, только обосновались, как начались события, от которых требовалось укрыть по крайней мере ребенка. Впрочем, родители после тужили и говорили, что все-таки можно было водворить меня в Кировской области, но крестная20 моя так упрашивала вместе со своими родителями оставить меня в Касимове, («я-де его привезу»), что мама их пожалела и меня оставила. Анатолий Правдолюбов с крестной Ю.Д.Павловой А папа, хоть и решительно не хотел оставлять, но уступил своей жене. Получилось то, что меня очень избаловали, пока я «без отца-без матери» жил в Касимове, и меня пришлось с большим трудом и тяготою потом перевоспитывать, ибо дух у материных родителей21 был несколько иной, а я, по младости и глупости, слишком много вобрал в себя этого духа. Короче говоря, и мне, и родителям было трудно, временами тяжко от этого. Это был горький опыт того, что в семье должен всегда главою быть муж и что ни в коем случае не должно отнимать ребенка у родителей, иначе «плохо ему будет без отца-без матери».

Почему я пишу вам свою биографию? На что она Вам нужна? Дорогой Геннадий! «Своя рубашка ближе к телу». Я пастырски свидетельствую Вам о целой цепи чудных дел Божиих, в нужное время появлявшихся около нас и помогавших. Индивидуальный опыт мой и моих присных — есть одно из слагаемых общего опыта церкви, о котором Вы пишете. Пусть ничто из моих писаний не годится Вам, как материал, но настроение, которое у Вас должно появиться по чтении, нужно — и для сочинения, и для последующего Вашего служения. По крайней мере это будет нелишне Вам. Ибо ничего нет на свете случайного, но вся Промыслом Божиим бывают, и — «надеющимся на Господа и верующим в Его произволение вся содействует ко благу».

Итак, если уж Вы решили вопросить меня, то слушайте до конца. (Но конца у нас с Вами вообще не будет, ибо блаженному Царствию Бога нашего не будет конца.)

И вот я в Касимове. Живу у бабушки мелко-купеческого происхождения (но очень верующей) в ее восемнадцатиоконном двухэтажном каменном доме на главной улице города. Жил я у ней с трех до семи лет отроду. Прежде всего была страшная ненормальность, тяжкая для дедушки, — это то, что дом этот как бы «разделился на ся»22. Бабушка была приходом к Собору23, на который сама в числе других когда-то носила кирпичи. Отец ее делал немалые вклады в строительство, и бабушка, чуть ли не как игумения, стоит всегда в определенном месте Собора, с северной стороны, в высокой и круглой полуготической нише. К ее услугам позади нее стоит массивная скамья, имеющая вид полукольца, параллельно очертаниям ниши. Это место — ее, ее гостей, ее родственников. Там я всегда стоял с ней и слушал довольно слаженный, впоследствии усовершившийся хор Аркадия Резвякова.

Город Касимов Рязанской области. Вид на Собор

В Соборе служили страшно быстро. Даже на погребении Спасителя в одной статье читали не больше... двенадцати стихов! Псаломщик, весьма почтенный и уважаемый человек, так перебил язык, что совершенно ничего невозможно было у него разобрать. Острословы говорили о «Верую...» и «Отче наш...», которые тогда было принято читать и на Литургии, что из всего можно только разобрать: «Верую во Единаго Бога Отца — Творца — конца — Аминь». И: «Отче наш — хлеб наш — от лукаваго».

Плачевный опыт соборного нашего служения до революции! Плачевный опыт многой кары за это от Господа во дни переворота и несколько позже!

Но с внешней стороны, особенно обеспеченным классам, и мне, по моей глупой младости, все казалось великолепным. Конечно, благодать Божия действовала и в Соборе, дитя как-то получало ее, как и другие Божии люди. Бабушка, помню, сосредоточенно и нередко с умиленными слезами молилась на своем высокоторжественном месте, увлекая и меня. Со стороны внешности, Собор вмещал около пяти тысяч человек, имел электрическое освещение и центральное отопление, выложен был весь прекрасной как бы ковровой керамической плиткой. Огромные, драгоценные паникадила висели во всех концах его, а центральное было похоже на елку: какое-то готически испещренное, треугольное, добытое, как говорили, из какого-то костела. Огромные красные фонари безвкусно сияли под каждой люстрой, приводя меня, глупого, в восторг. Весь Собор был расписан художником академиком Грибковым. Живопись была несколько натуралистическая, нисколько не похожая на древнюю иконопись, но весьма хорошая. Колокольня имела почти такие же куранты, как Спасская башня в Москве, правда, меньше размером и с простыми стрелками, но совершенно так же отбивавшие на колоколах все четверти и часы. Большой колокол весил около 980 пудов (забыл, кажется 988), отличался удивительно красивым звоном. Он был настолько певуч и громок, что звук его будто плыл по улицам и всей окрестности, километров, наверное, до пятнадцати, если не больше. Новых ударов почти не слышно было, тянулся один, мягко возобновляющийся, бархатный звук, совершенно заглушавший меньшие колокола при трезвоне.

Семья протоиерея Димитрия Федотьева

Это все так. Но, живя у дедушки, я чрезвычайно редко бывал на кладбище, где он служил, где построил две меньшие, но прекрасные церкви, к воротам посадил две тополевые аллеи, до сих пор сохранившиеся, вырыл большой, тоже обсаженный тополями, недалеко от церкви пруд. Кладбище у дедушки было в образцовом порядке, сияло чистотой. Грачи и вороны не смели гнездиться при нем на раскидистых вековых деревьях. Но бабушка не пожелала быть приходом туда, где служит дедушка.

Касимов. Кладбищенская церковь Всех Святых

И было ему горько — прибыв из своей церкви в канун какого-либо великого праздника, заставать в доме лишь темноту, и семью, давно вернувшуюся из Собора и покоющуюся глубоким сном. Да не будет это хамским поступком! Я нисколько не хочу судить ни дедушку, ни бабушку, оба по-своему переживали трагедию неудавшейся жизни, потому что слишком были разные люди. Ради этого впоследствии папа сам предложил мне, или, вернее, убедительно просил присвататься к родственной нам девушке, зная, что традиции нашей и ее семьи совершенно совпадают, и, следовательно, будет в отношении соговения или сопразднования полный уют и мир. Так как пятая степень родства, в которой мы со своей невестой состояли, могла не быть препятствием к повенчанию только в случае особого благословения епископского, то папа получил это благословение даже от двух епископов. Труды его принесли добрый плод. Никогда не было, чтобы меня не ждала семья разговляться, или чтобы они не пошли к службе ночью, или чтобы они спали, когда я со службы праздничной пришел.

Анатолия и Ольга Правдолюбовы

В Ветхом Завете очень желали не брать в семью иноплеменниц, и матери старые говорили: «В противном же случае мне лучше и не жить». Но сейчас неблагополучных священнических семей едва ли не больше, чем раньше. Да и в благополучных и очень почтенных, московских и подмосковных, разве не бывает так, что семья ходит не в батюшкин, а в ближайший приход (если только ходит), а батюшке, приехавшему из своего отдаленного храма, приходится видеть то же, что видел мой дед: электричество выключено, и все спят глубоким сном.

В городе у нас было двенадцать церквей, и все с прекрасным звоном. Впоследствии осталось семь церквей, и они еще долго звонили, пока старосты, чем-то испуганные, не написали все в одно и то же время просьбу к отцам города — освободить их от колоколов, болтающихся на колокольнях якобы без всякой пользы. Причем, автогеном еще не разрезали тогда колоколов, а, сбросивши с колокольни, долго разбивали их кувалдами. А колокола металлическими, хотя и приглушенными голосами кричали жалобно: «Ой! Ой! Ой!» Когда уже разбили, то оказалось, что куски колокольного сплава решительно ни к чему не пригодны, так как ни простые, ни драгоценные металлы, отделить друг от друга невозможно. Так где-то и сгибли наши колокола.

Люди неверующие или неправославно мыслящие звали нас в старину колоколоверами. Но напрасно. Вот прошло уже множество лет, как нет тех трехсот-, пятисот-, девятисот-пудовых колоколов, а вера Христова по-прежнему крепка. Но значение колоколов до сих пор не устарело. Они до сих пор, как можно видеть из требника, получают и сообщают благодать Божию людям, о чем просит церковь при освящении нового кампана или звона: «О еже подати ему благодать, яко да вси слышащии звенение его или во дни или в нощи, возбудятся к славословию Имене Святаго Твоего....

О еже гласом звенения его утолитися и утишитися и престати всем ветром зельным, бурям же, громам и молниям, и всем вредным безведриям, и злорастворенным воздухом....

О еже отгнати всю силу, коварства же и наветы невидимых врагов от всех верных своих, глас звука его слышащих, и к деланию заповедей Своих возбудити я, Господу помолимся».

Вот когда будете священником, не пренебрегайте кампанами, хотя бы они были поддужными, как у нас, — «колокольчики — дар Валдая». Боритесь за них, как за живые благодатные существа. Представьте себе, что раза четыре за мое здешнее четырнадцатилетнее служение старосты сами, без чьего-либо приказа, в качестве перестраховки, или, может быть, с желанием выслужиться, снимали и прятали наш поддужно-колокольный набор, который и висит даже не на колокольне, а на южной нашей маленькой папертке-тамбуре. Я бросался на старосту при всем честном народе с великой ревностью о колоколах, даже грешным делом однажды безбожниками ящичных делателей назвал, но колокола отстоял. Если бы я смирился, их бы и не было, а они — все равно, что Моисеевы серебряные трубы, и даже больше того, поскольку новозаветные. Сила, коварство и наветы невидимых врагов ими отгоняются, зовомые ими так влекутся благодатно в храм, словно насильно кто их тащит. Такова — по Требнику — благодать колоколов, пусть они даже ныне и не слышны далеко.

Архиереи любили приезжать в Касимов, весь звучавший колоколами. Притом и верующие всегда проявляли особенную радость и любовь в отношении Архиерея. Один из Архиереев с восторгом рассказывал: «Потрясеся весь град!»

Касимов. Вид с реки на Троицкую церковь

А когда гроб с телом второго протоиерея соборного, почившего на стороне, был везом на пароходе в Касимов по Оке, Троицкая папина церковь, стоящая выше всех по Оке, издалека встретила его красным звоном. А пароход ответствовал низкими протяжными гудками (у пароходов в то время тоже гудки были подобны звону большого колокола). Затем включились в звон все церкви города. Из Собора же спустился к пристани огромный крестный ход со множеством облаченного духовенства и мирян, и так понесли тело отца протоиерея в Собор.

Однажды (это когда я уже был псаломщиком) была такая страшная в городе и кругом засуха, что земля покрылась древовидными трещинами, достигавшими местами двух сантиметров в ширину. Тогда просили мы ходить из церкви в церковь (коих осталось семь) крестными ходами и молебствовать о дожде. Разрешение было получено, ибо отцы города еще не знали, что получится грандиознейшее шествие с результатом потрясающим. Когда же получилось неугодное им, они запретили всякие хождения по приходу с молебнами и со святой водой.

В главную церковь города отправился из каждой окраинной церкви свой крестный ход со всеми местными святынями, с духовенством и мирянами. После Литургии из семи крестных ходов составился один, и мне поручено было руководить пением в пути от одного храма к другому. У храма служили молебен о дожде, а потом шли и пели тропари и кондаки и запевы молебные тем праздникам, святым, чтимым иконам, кои в храме, в который мы направляемся. Отслужив там молебен, идем к следующему храму, и поем все, что касается его престолов и святынь. Это было чинопоследование небывалое, возникшее по вдохновению: идем к Троице, поем: «Благословен еси Христе Боже наш...», «Егда снишед, языки слия...» Идем к Богоявленской церкви, поем среди лета: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи..», к Христорождественской — «Рождество Твое, Христе Боже наш...», «Дева днесь...». Горе соединило всех и заставило все верующее население города немножко попраздновать решительно всем храмовой праздник каждого прихода. Ведь в Христорождественской церкви никто, кроме собственных прихожан, никогда не бывал на Рождество, а тут весь город воспевает с ними их храмовую песнь. И весь город покланяется духом святыням впереди стоящего храма, святыням, идущим с нами же в этом огромном крестном ходе. На кладбище отслужили панихиду, как бы приглашая почивших посочувствовать нам в горе, зовя тех, кто достоин из них, и помолиться об избавлении нас вместе с нами. И когда пришли в последнюю церковь и стали служить пророку Божию Илии, ударила молния с сильным громом, полился дождь, и все потемнело от нашедшей огромной тучи. Дождь этот лил потом в течение дней десяти, совершенно отлив и приведя в норму иссохшую и потрескавшуюся прежде землю. Вот это был опыт!

Когда я вернулся домой, белье мое оказалось темно-красным от намокшего на мне вишнево-бархатного стихаря. И на всех, наверное, кто возвращался в тот день с молебствия, не нашлось и нитки сухой.

Когда полил дождь, люди не могли терпеть. Получилось многоголосое «орево» (рыдание), так трогательно было милостивое услышание нашего всенародного моления. «Господь воцарися, да гневаются людие!»


Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]