Ноты
Раритет
Церковное пение
Богослужение
Учебное заведение
Труды МРПС
Предстоящ. события
Прошедш. события
Как нас найти
Фотогалерея
Карта сайта
Контакт
Ссылки
На главную


Рассылка 'Новости сайта Московской регентско-певческой семинарии'
Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9] 

По ассоциации приходит в голову и следующее из общепринятой практики: старайся служить так, чтобы красоты твоего служения скрадывались, чтобы твое дарование, может быть и весьма изящное, не пленяло молящихся и не отвлекало от молитвы.

Кстати можно тут упомянуть и о хоре. В 1933 году в сторожке собора Богоявления в Дорогомилове (ныне не существующем) беседовал с новопоставленным моим наставником, епископом Георгием (Садковским), и со мною — регент собора иеромонах Пимен (ныне наш Святейший Патриарх). Он рассказывал о том, как его прекрасный, какой-то одухотворенный, чем-то напоминающий душе ангелов — хор не сразу стал таким, но после большой проделанной над ним работы. Прежде всего отосланы были из хора многие знаменитые, но не подходящие к составу истинно церковного хора, певицы. Им было вежливо воздано по заслугам, но сказано, что характер их голосов совершенно не подходит для хора. Были набраны певицы другие, с бесстрастными голосами, строгими, ровными, как у мальчиков. Вообще подобраны были голоса строго по единству тембров, обеспечивающих чистое и совсем бесстрастное звучание. Разумеется, и на дикцию было обращено должное внимание. И вот получился хор, не мешающий молиться. «Это еще не все, — сказал отец Пимен. — У нас есть план совершенно перейти со временем на исполнение только обиходных мелодий, изгнав излишне бравурное и сольное пение совсем». Этому не суждено было осуществиться. На будущий год отца Пимена на своем месте я не застал, и тот неземной характер звучания в хоре совершенно исчез. Затем и собор был взорван, о чем сейчас работники искусств и науки стали уж и жалеть, но дело сделано непоправимое.

Так вот и служение старых батюшек. Уж не говоря о том, что декламация театральная светская, «с выражением», совершенно ими не применялась, а только псалмодическое, весьма ровное чтение: бесстрастное, с нарочитым обесцвечением тембровых красок, чтение разного темпа, но в среднем регистре, без напряжения, и преимущественно, за редким исключениями, на одной линейке. Вот — чтение истинно церковное, не мешающее молиться. Правда, требуется еще и полное понимание чтеца, логические ударения, выделения главного, но все это не нарочито, не с такими превышениями акцентировки, которые переводили бы внимание слушателей на чтеца, а не на дух и смысл читаемого. Наши местные традиции (главным образом внутри нашего родства), смело скажу, этим были прекрасны и правильны.

Когда мне пришлось быть в Елоховском соборе и слышать Патриарха Сергия (впрочем, долго не получавшего надлежащего настолования), я был поражен, как он, высокоученый муж, непременный член Синода при нескольких правительствах, служит — ни дать ни взять — как самый простой сельский батюшка. Голос глухой, ровный, не выказывающий совсем никаких эмоций. Как это прекрасно! — не мешать молиться никому, не обращать главное внимание на себя выдающимися из ряда красотами внешней стороны служения.

Я даже знаю одного диакона в Москве, который как бы поражен параличом, его можно разобрать тому только, кто хорошо знает богослужебный текст. Но служба его преисполнена благоговения. Удивительно, что он не мешает молиться. Правда, здесь должна быть оговорка. Поскольку в церковь приходят и мало что знающие, он, строго говоря, может быть и не пригоден к постоянному соборному служению — трудно разобрать слова. Но если представить себе скит, где собраны знатоки службы, знающие все сами, то он им не мешал бы нисколько, так он ровно служит, не привлекая никакого внимания лично на себя.

Тут надо сказать еще, что заповедь: «Не любите мира, ни того, что в мире, а там похоть плоти, похоть очес и гордость житейская», эта заповедь очень применима и к тому, от кого зависит организация церковной службы. Наш идеал — полное отсутствие — и в клире, и на клиросе, и во внешней храмовой обстановке — чего-либо чувственного, страстного, экстатичного, что напоминает собой мир, во зле лежащий.

А идеал миролюбцев, который они хотели бы видеть и слышать и в храме, совсем иной. Батюшка, вежливо желающий всем после всенощной покойной ночи, раскланивающийся с знакомыми во время крестного хода, и во время каждения храма говорящий по-французски с чистейшим парижским прононсом: «Посторонитесь, пожалуйста» или «Благодарю Вас», приводит миролюбцев в совершенный восторг.

В Москве есть так же местами безобразная елейность. В частности, никуда не годная манера у некоторых батюшек — не вовремя креститься — профанирует молитву. Во время проповеди они часто и невпопад крестятся, приходится и слушателям креститься, упуская из внимания то, о чем говорит проповедник. Даже объявления о том, что завтра память такого-то угодника Божия, и будет ранняя Литургия в нашем святом храме, в приделе такого-то святого — и на каждое именование истовый, с экзальтацией полагаемый крест. Однажды я стоял в московском храме и слушал проповедника. Так как он следовал неприятному обычаю говорить пред самым крестом, то я, придвинувшийся к нему для прикладывания, вынужден был стоять с нимы лицом к лицу. Но я не мог себя заставить без толку креститься тогда, когда не должно. Он сердито на меня смотрел: ну, мол, крестись, такой-сякой, видишь, я крещусь. А потом, видимо в наказание, так двинул мне верхнею частью креста по зубам, что мне долго было больно. Это тоже относится к печальным плодам пастырской практики.

Не должно позволять мирянам в церкви разговаривать, не следует прихожанкам вздыхать на всю церковь: «Ох, Господи! Какие уж мы все грешные!» Или позволять, чтобы они набрасывались на молодежь с криками: «Комсомолки, безбожницы, вон отсюда! Идите в свой клуб!»

Но вернемся, пожалуй, из Москвы в Касимов, о котором я еще не все рассказал. Впрочем, и в Касимове всегда та же картина: боголюбцы сосуществуют с миролюбцами, и одни с другими никогда не согласны. И наличие одних всегда портит настроение другим.

В частности, как люди не любят истинно церковных хоров! Читал я недавно, как много пришлось перенести знаменитому петербургскому регенту и композитору Г.Ф.Львовскому. И даже митрополит не сочувствовал его возвращению к мелодиям обихода. Выписал себе регента с прежнего места служения своего, а Львовскому создал такие условия, что пришлось ему самому просить об увольнении. Но Боже сохрани обвинять нам, мирянам, митрополита. Я лишь хотел сказать, что мало в людях истинного понимания того, что нужно для строгого, душеполезнейшего церковного богослужения. И что люди очень привержены к мирскому, иногда сами находясь по чину своему уже как бы вне мира, но не замечая, что симпатизируют и потворствуют миру, во зле лежащему.

Так у нас в Касимове были в соборе такие старосты, что не терпели истинно церковного пения. Причем были как бы знатоками, и большими, — какое пение церковно, а какое не церковно. Один выразился так о двух прекрасных регентах, которых одного за другим «ящечный синедрион» в свое время уволил. Были у нас — Осип Павлович, а затем отец Михаил Сперанский, обоих уволили: слишком церковно поют! Другой говорил о недавно существовавшем хоре, довольно церковном по характеру: «Это что за хор? Разве можно его хором назвать, когда все в церкви молятся? Я вам достану регента во!! какого! Никто не будет молиться, все станут слушать, да на хоры глядеть». Вот Вам нечто прочное в отношении миролюбцев к хорам: родному по духу и чуждому — чисто церковному. Такое отношение людей, имеющих организационное значение в церкви, наводит на грустные мысли: прослуживши 25 лет священником, никогда не мог я устроить хор по сердцу своему. Хотя бы некое подобие того, какой был в 1933 году у отца Пимена. Да за эти годы и самого его видел я не раз служащим в Москве при самом неблагополучном, явно не нравящемся ему хоре. А сделать ничего нельзя, даже и теперь, когда он — Патриарх всея Руси, очень, очень маленькие сдвиги (если это — сдвиги) во всех московских хорах. Слишком церковно поющих певцов ящичные дельцы на клирос не пустят.

Добавлю и еще о хорах церковных, которые мне посчастливилось слышать, а в одном даже и участвовать в отрочестве пять лет.

В Соборе нашем был регент-самородок Резвяков16, который действовал сначала самоучкой, а потом ездил часто в Москву и занимался с Чесноковым и Данилиным, достигнув впоследствии больших высот регентского искусства и исполнявший весьма совершенно сложнейшие современные церковные «пьесы», равно как и классические.

Другой у нас регент17, у которого и я пел, учился у известного в свое время казанского регента Морева и там же, в Казани, окончил курс Духовной Академии со степенью кандидата Богословия. Этот мастер очень много помог в выработке духовного текста, в приучении нас к выразительному осмысленному пению, с правильными расстановками, с логическими ударениями и так далее.

Два года, когда отец служил в Кировской Епархии, я слышал замечательного маэстро Пинегина, который обучался при петербургской Придворной певческой капелле. Он был любимым регентом отца, звал его на спевки и подробно объяснял ему замыслы того или иного композитора, любил петь в его службу и пел особенно вдохновенно.

Я с удовольствием прочитал недавно мнение Святейшего Патриарха, высказанное им в одном интервью, что приемлются и Чесноков, и Львовский, и другие композиторы, несмотря на то, что музыка некоторых из них по характеру больше европейская, чем древлерусская. Так уж попустил Бог, что пришла к нам западная гармония, и мы с ней так сжились, что унисон обиходный как-то уж очень скудным кажется. Впрочем, это еще и потому может быть так кажется, что петь всем в унисон — крайне трудная вещь, что традиции живого исполнения утеряны, и получается не то, что было создано когда-то совершенно гениально, чтобы не сказать богодухновенно (Унисон мне нравился только в Успенском соборе Троице-Сергиевой Лавры. Больше нигде!). Мне немало пришлось по влечению своей души заниматься гармонизацией обихода, чего я может быть и не делал, если бы располагал всеми уже сделанными переложениями.


Страницы:  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]